Читаю «Дневник лишнего человека» Тургенева. Стойкое ощущение дежавю. Терпела до середины книги, потом не выдержала и пошла проверять. Открыла несколько раз перечитанную «Обыкновенную историю» Гончарова. Ощущения подтвердились цитатами. Значит, не только «Обломов» и «Дворянское гнездо» плод «совместного творчества».
читать дальшеГончаров, 1847:
Граф скрыл улыбку, закусив немного нижнюю губу. Наденька переглянулась
с матерью, покраснела и потупила глаза.
- Ваш дядюшка умный и приятный человек! - заметил граф тоном легкой
иронии.
Адуев молчал.
Наденька не вытерпела, подошла к Александру и, пока граф говорил с ее
матерью, шепнула ему: "Как вам не стыдно! граф так ласков с вами, а вы?.."
- Ласков! - с досадой, почти вслух отвечал Александр, - я не нуждаюсь в
его ласках, не повторяйте этого слова...
Наденька отскочила от него прочь и издали долго глядела на него
неподвижно, сделав большие глаза, потом стала опять за стулом матери и не
обращала уже внимания на Александра.
Граф говорил обо всем одинаково хорошо, с тактом, и о музыке, и о
людях, и о чужих краях. Зашел разговор о мужчинах, о женщинах: он побранил
мужчин, в том числе и себя, ловко похвалил женщин вообще и сделал несколько
комплиментов хозяйкам в особенности.
Адуев подумал о своих литературных занятиях, о стихах. "Вот тут бы я
его срезал", - подумал он. Заговорили и о литературе; мать и дочь
рекомендовали Александра, как писателя.
"Вот сконфузится-то!" - подумал Адуев.
Вовсе нет. Граф говорил о литературе, как будто никогда ничем другим не
занимался; сделал несколько беглых и верных замечаний о современных русских
и французских знаменитостях. Вдобавок ко всему оказалось, что он находился в
дружеских сношениях с первоклассными русскими литераторами, а в Париже
познакомился с некоторыми и из французских. О немногих отозвался он с
уважением, других слегка очертил в карикатуре.
О стихах Александра он сказал, что не знает их и не слыхал...
Наденька как-то странно посмотрела на Адуева, как будто спрашивая: "Что
ж, брат, ты? не далеко уехал..."
Александр оробел. Дерзкая и грубая мина уступила место унынию. Он
походил на петуха с мокрым хвостом, прячущегося от непогоды под навес.
Тургенев, 1850 :
После первых приветствий Ожогин представил меня князю, который обошелся
со мной очень вежливо. Он вообще был очень вежлив со всеми и, несмотря на
несоразмерное расстояние, находящееся между ним и нашим темным уездным
кружком, умел не только никого не стеснять, но даже показать вид, как будто
он был нам равный и только случайным образом жил в С.-Петербурге.
Этот первый вечер... О, этот первый вечер! В счастливые дни нашего
детства учители рассказывали нам и поставляли в пример черту мужественного
терпения того молодого лаке-демонца, который, украв лисицу и спрятав ее под
свою хламиду, ни разу не пикнув, позволил ей съесть все свои потроха и таким
образом предпочел самую смерть позору... Я не могу найти лучшего сравнения
для выражения моих несказанных страданий в течение того вечера, когда я в
первый раз увидел князя подле Лизы. Моя постоянно напряженная улыбка,
мучительная наблюдательность, мое глупое молчание, тоскливое и напрасное
желание уйти-все это, вероятно, было весьма замечательно в своем роде. Не
одна лисица рылась в моих внутренностях: ревность, зависть, чувство своего
ничтожества, бессильная злость меня терзали. Я не мог не сознаться, что
князь был действительно весьма любезный молодой человек... Я пожирал его
глазами; я, право, кажется, забывал мигать, глядя на него. Он разговаривал
не с одной Лизой, но, конечно, говорил только для нее одной. Я, должно быть,
сильно надоедал ему... Он, вероятно, скоро догадался, что имел дело с
устраненным любовником, но из сожаления ко мне, а также из глубокого
сознания моей совершенной безопасности обращался со мной необыкновенно
мягко. Можете себе представить, как это меня оскорбляло!
В этом свете Другие цитаты тоже звучат подозрительно.
Тургенев, 1850:
Роща с одной стороны кончалась довольно высоким и крутым обрывом;
внизу текла извилистая речка, а за ней на необозримое пространство тянулись,
то слегка вздымаясь как волны, то широко расстилаясь скатертью, бесконечные
луга, кой-где перерезанные оврагами.
Гончаров, «Обрыв» (1849-1869)
там шла кучка лип, хотела было образовать аллею, да
вдруг ушла в лес и братски перепуталась с ельником, березняком. И вдруг все
кончалось обрывом.
Да уж, господа классики стоят друг друга. Было отчего возникнуть конфликту.